Это было незадолго до рождения Давида. Теперь Давиду шестнадцать.

И понадобилось куда меньше шестнадцати лет, чтобы просторная постель, покрытая шелком цвета давленой земляники, стала для него чужой.

И вея эта мебель, все убранство квартиры – книги, картины, безделушки – перестанут однажды составлять фон его жизни. Переженятся дети. У Лизы, старшей, почти все решено. Ей безразлично, что об этом думают родители, и она поговаривала, что, если они будут мешать ей жить, как ей хочется, она уйдет из дому. За ней потянется Элиана. Потом – Давид.

Но в любом случае, если его вскоре не станет, жена не сможет оставить за собой такую квартиру. Тогда каждая вещь, каждый предмет обстановки уйдет отсюда и затеряется в мире чужих.

Вещи – тоже свидетели, свидетели, уже пережившие себя. Даже если они на какое-то время останутся на прежних местах и по видимости ничего не изменится, все равно они утеряют всякий смысл.

"Почему вы... "

Слишком много «почему» и слишком мало удовлетворительных ответов, вернее, никто, кроме него самого, не найдет их удовлетворительными.

Ну, взять хотя бы то, что он решил спать в каморке, на железной кровати... Правда, он поостерегся объявить, что переселился окончательно. Были такие периоды, когда его вызывали в клинику каждую ночь. Несколько родов одновременно. При каждом телефонном звонке жена просыпалась, а по возвращении он снова ее будил. А в те редкие утра, когда он мог поспать подольше после бессонной ночи, ей приходилось осторожно, чтобы не разбудить его, выскальзывать из спальни, где она даже не могла заняться своим туалетом.

Но не в том была настоящая причина, и она знала это не хуже него, даже если притворялась, будто все дело в ночных вызовах. Нет, он ни в чем не упрекал ее. Как и она его. Дело было куда серьезнее.